побежденные тоже не молчали

Так или иначе, но всегда побежденные тоже не молчали, и, например, картина возглавленной Ван Сяньчжи и Хуан Чао крестьянской войны предстает не только со страниц творений их противника и не только в освещении последнего. Другое дело, что в абсолютном большинстве случаев голос побежденного звучал лишь в устном исполнении — в народных рассказах, преданиях, песнях, прочих детищах фольклора, включая поговорки и пословицы (см., напр. [79; 90; 150; 425, с. 54, 58-59 и др.; 444, с. 12]). Рождался этот фольклор обычно по горячим следам соответствующих событий, под непосредственным впечатлением от них, а безвестные сотворцы подобных сюжетов и профессиональные сказители, число которых как раз тогда стало в Срединном государстве умножаться, разносили их по стране. Такие творения повествовали об участниках крестьянской войны, чаще всего об ее закоперщиках и вожаках Ван Сяньчжи, Шан Цзюнъчжане, Шан Жане, но особенно — о Хуан Чао.
Известно, в частности, что уже в X в. зародились сказания о том, как «Хуан Чао учинил смуту в Поднебесной» [238, с. 14], появлялись они и в дальнейшем. Побуждались же создатели этих фольклорных произведений стремлением воспевать героику повстанческой борьбы и тем самым помогать склонять как можно больше «малых людей» к активным действия за установление в Поднебесной социальной справедливости и благополучия. Иными словами, то был, при всей его специфичности, один из путей распространения опыта и традиций социального противостояния «верхам», один из доступных средневековым «низам» приемов агитации, а шире — инструмент по-своему выраженного протеста масс, мощное идейное оружие в их арсенале. Означало же это, помимо всего прочего, и следующее: потерпев в «великой смуте» 874-901 гг. военное поражение, трудовой люд Срединного государства отнюдь тем не менее не оказался сломленным духовно, что довольно скоро, уже в первые три четверти X в., в пору Пяти династий и десяти царств, и продемонстрировал повстанческими, а также другими акциями социального противоборства и на севере, и на юге страны (см. [62, с. 714-765; 282]).
Как бы то ни было, Хуан Чао и в творениях историописания, и в фольклоре предстает персонимом «великой смуты» 874-901 гг., но именно фольклор позволяет либо помогает точней и надежней определить, «кто есть кто», установить, сколь сродни друг другу, если хоть в какой-то мере сродни, Хуан Чао и те же Ань Лушань или Цинь Цзунцюань. Будучи детищем народной исторической памяти, фольклор и в данном случае воплотил в себе ее устойчивость, живучесть в ней — больших ли, маленьких ли — «зарубок» о людях и событиях столь давних времен.