Как коллективная память

Как коллективная память народа история распорядилась, однако, совершенно по-другому. Она не только отъединила Хуан Чао от Ань Лушаня, Цинь Цзунцюаня и им подобных, но и отвела им в том прошлом места принципиально разные, в корне противоположные.

Хорошо известно: народ — прирожденный историк. К народу такой древней страны, как Китай, данное определение приложимо в полной мере. Особое — осмысленное — обращение к коллективной памяти давным-давно стало у народа Срединного государства одной из наиболее устойчивых культурных традиций, отличительной генной чертой менталитета китайцев (см. [176]). И сохранилось до сей поры великое множество самых разных — от устных и письменных до топонимических — свидетельств тому, как народная память сплошь да рядом бывает цепче и емче, а народные знания-глубже и точней, чем память и знания отдельного человека или отдельных лиц, отнюдь не исключая ни хронистов и прочих историков-профессионалов, ни тем паче их редакторов и цензоров, притом совсем не обязательно только тех, которые состояли на службе в структурах государственного историописания.
К таким персонажам, как Ван Сяньчжи и Хуан Чао, к таким специфическим сюжетам, как «великая смута» 874-901 гг. или подобные ей явления предшествующего и последующего времени, данная констатация имеет отношение самое непосредственное и, сверх того, особое.

Что касается историописания, в данном случае неважно, официального или частного, то, без преувеличения, абсолютное большинство его детищ, являющихся источниками по рассматриваемой в настоящей книге тематике, отличает наряду с прочими особенностями такая: налицо повествования, написанные победителями о побежденных, со всеми, что называется, вытекающими отсюда последствиями, и хотя, как принято считать, победителей не судят, совершенно очевидно, что среди этих последствий -— приготовленность таких повествований неадекватно освещать «великую смуту» 874 901 гг. и, в частности, характеризовать одного из самых главных ее действующих лиц—Хуан Чао. Равным образом усугубляет ситуацию, как ни парадоксально, то обстоятельство, что для данного случая, как и едва ли не любых ему подобных, определение «победители» (да и «побежденные» тоже) весьма условно. Ведь победа «верхов» добывалась ими не просто не без потерь: за нее приходилось платить воистину дорогой ценой, включая, как на сей раз, перемену династийных «декораций», и жертвой победы, пусть не исключительно по «вине» крестьянской войны, оказалась династия не какая-нибудь, а Тан.